Bondero.Ночной дозор

Ночной дозор

Когда я вышел из общаги, направляясь на сбор съемочной группы в студию «Труппы», стояло яркое прекрасное утро. Я решил, что надо бы поберечь деньги Дуси, и поэтому вместо такси спустился в метро на станции «Сокол», проехал до Кузьминок и, наконец, поднялся на поверхность.
Идя по улице, я на минутку остановился, чтобы полюбоваться красивой игрой света на пятиэтажках, и потом зашагал ко входу в студию «Труппов»..
Снаружи здание студии напоминало что-то среднее между крепостью и складом товаров. Оно стояло на вершине холма. Пришлось оставить тенистую аллею между бывшими фабриками и взбираться по череде ступенек к стальной сетке моста для пешеходов, нависающего над помещением студии».
Ассистент спросил у меня фамилию и рассказал, где должен быть сбор съемочной группы. Я долго шел по коридорам, в которых эхом отдавались мои шаги, миновал занятых техников, совершавших таинственные манипуляции с бобинами пленки, и наконец попал туда, куда, как предполагалось, я и шел.
Я стоял на огромной глубокой сцене, которую освещали низкие прожекторы. Кулисы были отодвинуты, и там виднелись разбросанные декорации и реквизит: дверь собора в натуральную величину, нарисованный деревенский луг с рекой позади, кафе с настоящими стульями и цинковым баром на переднем плане.
Когда я пересекал сцену, над головой возник луч прожектора, поймал меня и вел до тех пор, пока в конце сцены к нему не присоединился второй луч.
Каким-то образом я почувствовал, что мне брошен вызов, поэтому вернулся на середину сцены и поклонился. Прожекторы светили мне в лицо, и я не мог решить, есть ли кто-нибудь вокруг. Но я предполагал, что кто-нибудь услышит меня.
– Дамы и господа, – начал я, – большое спасибо, это такое удовольствие видеть вас. А как насчет аплодисментов оркестру?
Из темного зала донесся звук аплодисментов, хлопал один человек. Включился обычный свет, прожекторы потухли. В зале и правда сидел один персонаж. Он встал и направился к сцене. Медленно, нарочито театральным шагом.
Когда он поднялся на сцену, я увидел, что он одет в синий блейзер с белым свитером под ним. Ему было, наверно, лет сорок. Высокий парень с подчеркнуто интеллигентным видом. Несмотря на то что мы никогда не виделись ,мне не надо было его представлять – я знал, что это и есть Толик Ганькевич, инфант террибл или, если хотите, шалопай русского кинематографа.
– Отлично, – сказал он. – Вы одессит? Поздравляю вас с вашим показом замешательства. Мне особенно понравилось, как вы зацепились за электрический кабель. На вашем лице присутствует выражение детской наивности, что характеризует вас как очень доверчивого парня. Короче говоря, вы совершенный тип, который может родиться лишь в голове достопочтенного Лукьяненко.
– Кого? – спросил я.
Нижняя губа Ганькевича изогнулась в неописуемо насмешливой гримасе печали.
– Вы даже не знаете работ автора Ночного дозора, знаменитого Лукьяненко?
Я мгновенно почувствовал к Ганькевичу неприязнь вместе с осторожным восхищением его наглостью.
– Нет, я не знаю Лукьяненко, – подтвердил я. – Всегда думал что Ночной дозор написал Рембрандт, но не в этом суть .Я пытаюсь найти следы моего друга, который исчез. Мне сказали, что вы наняли его для вашей картины.
– Как его фамилия?
– Леонид Войцехов. Одессит.
– А, конечно, – лицо Толика просветлело, – мое новейшее открытие. Он само совершенство. Вы принесли мне новости от него?
– Я надеялся, что вы знаете, где он.
– Он начал у меня работать несколько недель назад. На прошлой неделе он не пришел на репетицию. Он не отвечает на телефонные звонки. А я послезавтра начинаю съемки. Откровенно говоря, меня это очень беспокоит.
– Мне тоже печально это слышать.
Ганькевич кивнул, но как-то рассеянно. Его мысли были уже далеко от Лёни. Потом он окинул меня пронизывающим взглядом.

– Могу я узнать ваше имя?
– Вадим Бондеро.
– У вас есть , какой-нибудь опыт актерской работы?
– Нет, боюсь, что нет. Актерская работа не мой профиль.
– Превосходно. – В этом бизнесе я презираю так называемых профессионалов. Большие тупые лица и жующая дикция. Я первый, кто пошел по этому пути. Вадим, я бы хотел снять вас в своей картине.
– Вы очень добры, – ответил я, – но об этом не может быть и речи.
– Никогда не обвиняйте меня в доброте, – возразил Толик. – Меня называют прагматиком сверхъестественного. И почему об этом не может быть и речи? У вас на следующей неделе есть что-то более неотложное или важное, чем участие в фильме, который определенно войдет в историю кинематографа?
– Ну, понимаете, мне, конечно, хотелось бы, – проговорил я, – но я и правда должен найти Леонида. Это не только дружба, это работа.
Толик задумался.
– Лёня дружил с моей командой операторов. Кто-то из них может что-то знать. И вам определенно надо поговорить с Бурлакой, девушкой, которая занимается сценарием всего фильма.
– Прекрасно. Где я могу их найти?
Вы встретитесь с ними, когда будете работать в моем фильме.
– Толик, я восхищаюсь вашей настойчивостью, но не собираюсь участвовать в вашей картине.
– Ну конечно, вы будете, – не отступал Ганькевич. – Вы кажетесь мне рациональным человеком. Работа в моем фильме даст вам доступ ко всем последним московским слухам. Вы встретите несколько человек, которые хорошо знают Леонида. Я сам буду помогать вам в вашем расследовании. И есть еще одно, над чем стоит подумать. Когда картина выйдет, какой-нибудь агент или продюсер увидит ваше лицо и сделает вам предложение дальнейшей работы. Это может стать для вас началом новой блестящей профессии.
– У меня уже есть профессия. Я занимаюсь расследованиями и поисками кладов в международном масштабе.
– М-м-м, несомненно, но разве она столь блестящая?
Мне пришлось признать справедливость его слов.
– Больше того, – продолжал Ганькевич, – я плачу реальными деньгами, которые вы сможете потратить здесь, в Москве, хотя бы на то, чтобы улучшить свой гардероб.
Это звучало как настоящее оскорбление. Правда, мои джинсы еще чуть-чуть – и превратятся в секонд, а рабочая рубашка села, и я не могу застегнуть пуговицы на рукавах. Поэтому мне пришлось закатать манжеты, чтобы люди принимали это за небрежность. Но все равно это не дает оснований так беспардонно меня оскорблять.
Что же касается моей карьеры в кино, то это была самая безумная идея, какую мне приходилось слышать за долгое время. Такая безумная, что я просто оцепенел, услышав собственные слова.
– О'кей, вы меня уговорили. Когда приступать?
– Послезавтра я начинаю снимать. Мне надо, чтобы на рассвете вы были в бистро на углу Сретенского бульвара и Чистых прудов. Ровно в семь.
– О'кей, босс, – сказал я, иронически.